Екатерина I

III Тайные известия о Русском дворе 1727 и 1728 г.

Старое обозначение на корешке № XXVII.

В 1727 году, в Августе месяце, когда мы прибыли в Санкт-Петербург, не было явных (declarirte) партий, кроме того, что все государство было против князя Меньшикова, а он против всего государства; как он при этом остался в накладе (den Kurtzeren gezogen), известно.

После его падения, Долгорукие сильно стремились возвыситься и желали воспользоваться милостыо, в которой находился нынешний обер-каммергер, князь Иван Долгорукий, бывший тогда лишь еще каммер-юнкером; но так как, в то время, барон Остерман еще более не отлучался от молодого Монарха и не одобрял поведения любимца во многих отношениях, а также и делал нужные возражения чрез ее Высочество Великую Княжну, когда таковые не были непосредственно принимаемы во внимание, и тогда обыкновенно доходили по назначению: то нужно было помешать и тому и другому. Императору поэтому внушили, что граф Лёвенвольде, который был несколько месяцев у Княжны гофмейстером, позволяет себе у нее вольности, позорящие его и которые Вел. Княжна не должна была бы, из скромности, терпеть. Этою клеветою предполагалось лишить сразу, по крайней мере, трех лиц, доверия Императора, что отчасти и удалось. Великая Княжна, до крайности раздраженная, защищала с большою твердостью своего гофмейстера, которого хотели удалить со службы. Барон Остерман, на которого, как на покровителя графа Левенвольде и доставившего ему это место, это обвинение также падало, вступился в это дело весьма усердно пока, наконец, вышеназванный граф Левенвольде сам не оправдался перед Императором, чем эта борьба повидимому и кончилась. Но ненависть между бароном Остерманом и Долгорукими (так как это было предпринято с целью подорвать доверие к первому) все-таки втайне продолжалась, пока не было снова возстановлено доброе согласие (gute Harmonie) чрез дочь графа Миниха. Князь Иван Григорьевич Долгорукий, вышеназванный любимец Императора, был в нее влюблен и усердно искал ее руки; она же, по совету отца, находившегося совершенно на стороне барона Остермана, притворилась разборчивою (difficile), а тот несогласным на этот брак, почему барон Остерман вступился в это дело и устранил все затруднения. Любимец Императора, восхищенный этим, примирился с бароном Остерманом и подчинился ему, пока длилась его любовь. Родители же и прочие члены этого семейства, хотя и неблагосклонно смотрели на этот брак, однако должны были подчиниться воле Его Величества, который поддерживал своего любимца против них, и дело зашло так далеко, что его (любимца) отец сам отправился к генералу Миниху и просил его отдать дочь за сына, это-де будет всей семьею сочтено за величайшую честь, хотя, впоследствии, эта любовь остыла, и из этого брака ничего не вышло. Цесаревна же Елисавета, между тем, извлекала из всего этого величайшую для себя пользу, так как она все это время по милости своей придворной дамы должна была быть постоянно при Императоре, при чем она несколько подделывалась под Императора и милостивою снисходительностью расположила к себе любимца.

В таком положении находились дела, когда весь двор переехал в Москву. Перед городом Его Величество и Великая Княжна заболели; оба скоро оправились, но ее Высочество Княжна все еще оставалась слабою и слабость так усилилась в Кремле, что она не могла сопровождать своего брата в его прогулках в санях. Между тем Цесаревна Елисавета принимала участие во всех увеселительных поездках и с умела воспользоваться этим временем для того, чтобы привязать к себе молодого Государя, который, незаметным образом, привык к отсутствию сестры, а, может быть, и слишком верил словам иных, что ее нездоровье лишь притворно. Хотя и оказалось на деле обратное, так как она и по сие время еще не совсем здорова, но она не смогла снова привлечь к себе брата, чтобы он относился к ней совершенно так, как прежде. Долгорукие боятся сего, не выпускают Императора из рук и держат его, под предлогом юности, в отдалении от всех тех, кто не одного лагеря с ними.

Старые Русские вельможи, правда, этим недовольны, однако ничего не предпринимают такого, что помешало бы этому. Раз только, кажется, Голицыны чрез каммергера Цесаревны Елисаветы, Бутурлина, попытались что-то сделать, но, вероятно, это было обнаружено: ибо Бутурлин, начавший было делаться молодому Государю необходимым, уже раза два не участвовал в поездках на охоту. Цесаревна Елисавета в последний раз также не должна была участвовать, хотя траур не приходился в эти дни. В какой это находится связи между собою, мы со временем узнаем. Насколько мне известно, других партий в настоящее время нет и, в особенности, какой либо особой против барона Остермана, который уже несколько раз просил об увольнении его от должности обер-гофмейстера, и Император, удовлетворив его желанию, легко может таким образом освободиться от его надзора , при чем тогда ответственность, в случае какого либо несчастья с Государем, пала бы на гофмейстера, обер-камергера и других. Меры, к которым он прибегает, дабы удержаться, заключаются в том, что он идет прямым путем, не придерживается чьей либо стороны между Русскою знатью, не старается обогатить себя недозволенными средствами. Поэтому, конечно, следует думать, что он удержится, тем более, что, кроме него, так сказать, во всем государстве нет никого, знающего так основательно иностранные дела, чем одним он уже незаменим для своего Императора.

Великий канцлер Головкин, председатель Верховного Совета, заведывает Финансами, высшими судами и иностранными делами. Покойный Царь хотел первоначально поручить эту должность Шафирову, но тот отклонился от сего и поставил Царю на вид, что весь народ будет крайне обижен, если первая в государстве должность будет предоставлена иноземцу; но чтобы не выпустить этого дела из своих рук, он предложил Головкина, как лицо ему покорное, что доказывает его неспособность; вообще же он считается человеком честным и неподкупным, хотя и весьма скупым. Он сумел во всякое время удержаться тем, что не вмешивался ни в какие интриги, кроме как против князя Меньшикова, где нечего было опасаться, так как при этом он об являл себя сторонником Императора и всего государства; вообще, его считают трусоватым. Народ его уважает и любит.

Федор Матвеевич Апраксин, обер-адмирал, занимающий второе место в Верховном Совете, человек пожилой, образованный и честный, постоянно с честью исполняющiй свои обязанности по службе. Он ни моряк, ни воин, ни дипломат, но очень любим народом за свои патриотические чувства.

Третий, князь Дмитрий Голицын, ведает внутренния Русские дела (Cantzeley-Sachen) понимает и интересуется научными вопросами. Он довольно смел. Значение его несколько упало, так как он дружил, в последнее время, с князем Меньшиковым. Сомнительно, чтобы он понимал что либо в иностранных делах, хотя он немного путешествовал. Вообще Голицыны не слишком любимы, вследствие их высокомерия.

Барон Остерман, вице-канцлер, 4-й в Совете, ведает вместе с великим канцлером иностранные дела. Немецкие завоеванные области , торговля и почтовое дело зависят также от него. Нрав его известен: он ловкий и честный человек, весьма умело управляющий подведомственными ему делами и во всем соблюдающий славу и выгоду своего Государя; тем не менее зависть и то, что он иностранец, готовят ему ежедневно много врагов.

Князь Василий Долгорукий, бывший послом во Франции, Польше, Дании и Швеции, 5-й в Совете, не имеет особого ведомства (departement), пожалуй, один только и смыслит кое-что в иностранных делах, но, говорят, он очень поверхностен. Вообще он человек здравого ума, легко понимает в чем дело, или, по крайней мере, прикидывается таковым, лишь ради того, чтобы противоречить и который, пожалуй был бы годен на что нибудь, если бы не был так ленив и робок.

Князь Алексей Григорьевич Долгорукий, в Верховном Совете. Относительно его ума, как уже было сказано выше, еще ничего не решено, в какой степени он обладает таковым, но, впрочем о нем говорят, что он хорошо понимает внутреннюю пользу государства. Будет ли он и далее годен на что либо, об этом мне никто не мог сказать чего либо положительного, так как никто не обращал на него особенного внимания до того, как он сделался гофмейстером, а сын его любимцем Императора.

Петр Алексеевич II, как называется ныне царствующий Император в России, родился 15 Октября 1715 г., высокого роста и строен, со всеми задатками дальнейшего крепкого развития; волоса у него черные, глаза того-же цвета, велики и красивы, как и прочия черты его лица; он бледен, но здоров и крепкого телосложения, обладает большим и проницательным умом, которого, однако, не развивают. Чувствования его снисходительны и великодушны, но явных проявлений сих последних особенно много не видно, хотя, говорят, что он ни в чем не отказывает и охотно выслушивает всякого, лишь бы ему не мешали в его удовольствиях: это единственное, что может легко рассердить его. Наружно, насколько именно об этом могут судить чужие, он серьезного поведения, но при этом и неспокойного, ибо не любит стесняться. В частной же жизни, говорят, он очень весел и не любит тогда видеть вокруг себя печальных, которых он тотчас же распрашивает о причине. Важными делами он интересуется мало, или даже вовсе не интересуется, что страшно огорчает благомыслящих людей, а в особенности его наставника, которые бессильны против советов любимцев. В еде и питье он умерен, но не таков во всем, что касается верховой езды, охоты и женщин. Будет ли он склонен к военным действиям, узнать нельзя. Пока он еще иногда упражняет свою гвардию, но кажется он это делает более по некоторым соображениям, нежели чисто по наклонности, о чем невозможно составить себе мнения, так как, в эти года, когда еще ничто не сложилось окончательно, мелочи всегда предпочитаются делам важным; но можно предполагать, что у этого молодого Государя чувстненность возьмет верх над честолюбием, к чему настоящий образ жизни его и окружающие его лица располагают более, нежели природный нрав. Он теперь почти постоянно в деревне, ездит из одного имения в другое, а с ним 1) князь Григорий Долгорукий, гофмейстер, об уме коего еще ничего не известно и который держится своим сыном, 2) князь Долгорукий, обер-камергер, сын пред идущего, попавший в милость чрез свое неутомимое ухаживанье и держащийся своим слепым подчинением желаниям своего Государя, а также и притворною страстью к охоте. Вообще же, что касается нравственных достоинств, то он, говорят, достойный сын своего батюшки. Кроме этих двух с ним постоянно еще несколько очередных (дежурных) камергеров для услуг, из коих никто, кроме единственно графа Левенвольде, который, благодаря своей службе у Великой Княжны, не может быть постоянно с Императором, не способен обратить молодого Государя пристойным образом на что либо другое. Барон Остерман сокрушается обо всем этом, но не в его власти изменить это. Молодой Государь очень хорошо знает, что он — Император и может распоряжаться самовластно, но пока не злоупотребляет этим, кроме только случаев, касающихся его развлечений (plaisirs). — Наталья Алексеевна, Великая Княжна и сестра нынешнего Русского Императора, родилась 12 Июля 1714 г., невысока ростом, но стройна, лицем не красавица, но и не безобразна, одно из тех лиц, которые, не обладая правильными чертами и хорошим цветом лица, все таки привлекательны и на котором видна некая сосредоточенность, свидетельствующая о большом уме. ее душевные качества не оставляют желать ничего лучшего: она великодушна, милостива, тверда (ferme) и щедра и притом настолько честолюбива, насколько подобает такой принцессе, которая старается учением и личными достоинствами возвыситься над другими, почему и все ее честолюбие устремлено на то, что может усовершенствовать женщину. Она владеет Немецким, Французским и немного Латинским языками, знает музыку, историю, географiю и т. п. Барон Остерман и граф Левенвольде, ее гофмейстер, единственные, к которым она обращается за советом и которых она во всем слушается; этим она совершенно исправила недостатки первоначального своего воспитания, так что ее обращение (conduite) теперь может служить образцом для многих. Преобладающих к чему либо наклонностей у нее не заметно никаких; она равнодушна ко всем развлечениям. ее счастье и устройство судьбы в будущем занимают ее главным образом, вследствие чего все ее мысли устремлены на Германию и, особенно, на Вену. Правда, она считает себя очень счастливою, ибо она сестра столь великого Государя; но для того, чтобы жить в полное свое удовольствие, ей, по ее мнению, все-таки следует удалиться из этой страны. В этом убеждении укрепляет ее то обстоятельство, что Император, с некоторых пор, не питает кь ней такой доверчивой дружбы, как прежде: злые люди из за своих выгод расстроили ее, а как именно это произошло, о том будет всеподданнейше сообщено ниже, при рассказе о бывших до сего партиях (Factionen).

Елисавета Петровна, Русская Цесаревна, родилась в 1710 г. , роста среднего, для ее лет немного полна, белокура, красива лицем и во всех отношениях весьма пленительна и мила. Она обладает большим, живым, вкрадчивым и льстивым умом, владеет многими языками, как то Русским, Шведским, Немецким и Французским, и это тем удивительнее, что она в детстве была окружена дурными людьми, которые ее почти ничему не учили. Она имеет весьма изящные манеры, живой характер, особливо, по отношении к чужестранцам. Она питает склонность ко всему, что можеть развлекать ее, так как она постоянно весела и в хорошем настроении духа. В поведении ее осуждают лишь то, что она ветрена и не соблюдает внешних приличий; ибо она нередко проводит целые недели, без гофмейстерины и фрейлин, с Императором в деревне, ежедневно выезжая верхом и на охоту, что, вероятно, зависит от недостаточности ее первоначального воспитания, когда правила скромности не очень-то строго соблюдались. Может быть, впрочем, к этому ее побуждал ее нрав без всяких дальнейших расчетов, кроме разве того, чтобы привязать таковою любезностью посильнее к себе молодого Императора, в чем она, до известной степени, и успела.

Вероятно, некоторые лица даже посоветовали ей это, дабы отвлечь Императора от Великой Княжны 31. Но что эти же советчики, добившись своей цели, постараются расстроить и эту дружбу, уже и теперь почти можно заметить. Жаль, что эта молодая и прекрасная принцесса повинуется исключительно своему собственному образу мыслей и советам злонамеренных лиц, которые сделают ее несчастною, ибо она по своим хорошим качествам достойна лучшей судьбы.

Дешифровано. Москва, 1 Февраля 1728 г.

Так как вследствие разлада между здешним императорским двором и Шведским (почему окончательно было отказано в принятии доверительных грамот от проживающего здесь Шведского министра) были сделаны дальнейшие предложения и запросы для прекращения его, но о которых здесь не захотели и слышать, а решительно настаивали без всяких предварительных переговоров (Tractaten) на императорском титуле: то из Швеции отправлены курьеры к ее союзникам, именно, к королям Великобританскому и Французскому, дабы запросить их..... относительно сего и посоветоваться с ними об этих выходках (demarchen), что подало здешнему императорскому двору повод к подозрению, или, скорее, желанию заподозрить, и поэтому приняты разные меры безопасности и защиты в Финляндии, будто бы из опасения разрыва со стороны Шведского короля. Между тем здешний королевский Шведский министр, напротив, постоянно уверяет, что король Шведский ничего так сильно не желает как жить в добром согласии со здешним императорским двором и готов удовлетворить всем его разумным требованиям. Названный министр крайне при сем возмущен некиим известием из Вены, именно, что находящийся ныне в Стокгольме Турецкий ага, по заключении мира между Портою и Персиею, предлагает, яко бы, союз с целию отобрать у здешнего императорского двора все завоевания в Персии, равно в Лифляндии и Ингерманландии, и часть Лифляндии, взамен чего Порта предлагает прощение того долга в пять миллионов, который был сделан покойным Карлом XII, королем Шведским, в бытность его в Турции. К сему прибавляют, что в скорости будет отправлен в Константинополь под предлогом ответного приветствия один из министров Шведского короля, с полномочием переговорить о сем. Хотя, кажется, подобным “авантюрам”, как их зовут Шведы, здешний императорский двор верит не более того, чего оне стоят, все-таки многим приходит на ум, что впредь уже не намерены так строго исполнять обязательства относительно Венского двора, как то делалось раньше, и выводит из представляющегося по названным признакам плана предлог для самозащиты, дабы не держать постоянно ноготове 30.000 солдат к услугам Римского императора.

Другие же, напротив, полагают, что здешний императорский двор поступает правильно, и что, так как блогоразумие предписывает не относиться с пренебрежением к врагу, то принятые против Шведов меры не должно считать излишними. Они видят во всем этом политику Англии, двор которой побудил Шведского короля к настоящим выходкам и распространил известие о предложенном со стороны Турции союзе, для захвата обратно Русских завоеваний, дабы встревожить здешний императорский двор и показать Римскому императору, что на помощь отсюда не следует слишком рассчитывать.

Москва, 13 (21) Июня 1728.

Светлейший герцог.

Не имея возможности доставить определенных и достоверных известий о союзах (Alliantzen), недавно заключенных между здешним государством, Римским императорским двором, королем Испанским и Пруским двором, а также и о выгодах (emoluments), имеющих произойдти от сего Голштинскому Готторнскому дому, я вынужден, вместо того, представить вашей светлости здешния рассуждения о них, из которых, быть может, можно сделать несколько верных заключений. Никому из чужестранцев неизвестно, на каких именно статьях основаны вышепомянутые союзы и сколько их числом; предполагают лишь, что они характера наступательного и оборонительного (off-und defensive), заключают в себе обоюдную гарантию, а для герцога Голштинского вознаграждение за потерянное им герцогство Шлезвигское. В том, что Прусский король разрешит проход здешних войск чрез свои владения, не сомневаются, частью потому, что он не может препятствовать этому, частью же потому, что он состоит со здешним двором в слишком тесных отношениях, чтобы отказать в этом. Точно также не сомневаются и в том, что Римский император позволит здешним войскам войдти в Империю, так как иначе весь союз ему ничего не принесет, тем более, что Пруссия вошла в такие же соглашения, к которым, иначе, здешния войска либо принудили бы ее, либо помешали исполнению противоположныхь.

Деньгами отсюда помочь нельзя, а флотом, т. е. галерами, ничего нельзя сделать, кроме как относительно Швеции, каковое боковое нападение оказалось бы, быть может, для императора и Испании недостаточно сильным; но двинулись ли бы действительно, в случае разрыва, обещанные отсюда войска к услугам их союзников, в этом, пожалуй сильно сомневаются. Союзный договор между здешним и Римским императорским двором был заключен при жизни покойной императрицы, а ее склонили к тому князь Меньшиков и Голштинский герцог чрез графа Бассевича. Первый был сделан за это имперским князем и получил в подарок княжество Гроссен в Силезии, а второй — графом и получил 20.000 рублеп. Правда, говорили, что это было с согласия всех остальных Русских министров; но легко можно догадаться по тому влиянию, которым пользовались тогда князь и герцог Голштинский, что те не осмеливались противоречить. После смерти императрицы, действительно, 30.000 войска стояло на границе Курляндии, якобы готовые к услугам герцога; но это были опять таки затеи исключительно одного князя Меньшикова, который, получив согласие Венского двора на брак своей дочери с юным Императором, стал у сего совсем своим человеком. Когда он пал, то ему это тоже поставили в вину. Тогда, правда, это было скрашено тем, что он устроил это передвижение ради того, чтобы ускорить свое несообразное домогательство герцогства Курляндского и, стало - быть, отважился втянуть все государство в безполезные смуты (Troublen) с Польшею; тем не менее, однако, считают делом решенным, что при настоящем несовершеннолетии Императора, заключенные обязательства едва-ли, пожалуй, будут выполнены, так как нет никого, кто бы мог или пожелал непосредственно этим заняться; а те, которым Государь доверяет, вместе со всеми Русскими вообще, были бы рады избавиться от иноземных связей. Ибо, кроме того, что Русские от природы нечестолюбивы, никто ничего не выигрывает в военное время, а так как расчет является у них первою побудительною причиною всех их действий, то легко можно видеть, насколько можно надеяться на таких людей, если над ними нет Государя, который бы самовластно их на что либо направлял. И здесь также, в государстве, находят невыгодным впутываться в чужие [388] раздоры, тем более, что при настоящих порядках много можно потерять и ничего не выиграть. Шведы в этом твердо уверены и так мало опасаются здешнего могущества, что не скрывают того, что они были бы рады войне, только что они не желали бы быть нападающими; из этого последнего можно вывести заключение, что они могут положиться на своих союзников. В виду всех этих предположений, Голштинскому герцогу также не следует много уповать на помощь отсюда: образчиком ее может служить то, что ему с великим трудом удается получить следуемые ему деньги. Вот, милостивый государь, мысли тех, которые, по их мнению, более всего понимают в здешних делах и что я счел долгом донести вашей высококняжеской светлости, впред до получения более верных известий.

Извлечение из письма г-на Ассебурга, помеченного “Москва 13 Июля 1728”.

... Исполнив эту обязанность, имею честь вас уведомить, что с 26 Апреля по новому стилю я не получал новых наказов (instructions) кроме пытливых вопросов (questions curieuses), на которые я отвечал насколько мог, до 24 Июня, каковой день я поместил в моем донесении (relation), что, по всем вероятиям, Голштинскому герцогу не следует рассчитывать на действительную помощь. Я это же самое подтверждаю и сегодня, не как следствие смерти герцогини Голштинской, но как следствие охлаждения к сему герцогу после смерти императрицы. Знает ли Венский двор о помощи, которую следовало оказать Голштинскому герцогу, войдет ли он в подробности о сем и насколько? Вот о чем я не могу сказать чего либо достоверного; впрочем полагают, что он удовольствуется пенсией в 10000 флоринов и многими легковесными обещаниями.

Решения этого самого двора относительно герцога Мекленбургского, по истине, удивили многих лиц, но вот и все. Необходимо в. пр-ву твердо помнить, что все члены Верховного Совета и иные причастные к делам, кроме одного бар. Остермана, склонны со всем народом не мешаться в иностранные дела, во избежание более продолжительных затруднений. Отсюда вы легко можете заключить, чего могут ожидать те, кои заключили договор с этим двором, в настоящее время, когда нет главы (chef), могущего соблюдать оный.

От 19 Июля 1728 г.

В продолжение того, что я говорил в моем предшествующем письме относитсльно герцога Голштинского, я добавлю, что в последнее время уверяли его министра, что смерть герцогини Голштинской ничего [389] не изменит из благосклонных намерений здешнего двора относительно его (двора), что, наоборот, всегда будут ревностно соблюдать выгоды его государя. Однако, под предлогом ознакомления наперед с сложением молодого принца, ему отказывают в тех 200000 руб., которые должны быть уплачены в счет завещанного миллиона, следуемого покойной герцогине в силу завещания покойной императрицы, а те затруднения при требовании других вещей, меньше стоящих, не слишком-то убеждают его в действительности сих обещаний; мне напротив кажется, что он гораздо более надеется на примирение Англии с здешним двором, что, по другой причине, заставляет опасаться Датского двора, который преисполнен беспокойства о сем по этой причине. Если я, господин граф, осмелюсь присовокупить мое мнение к вашим просвещенным взглядам, то, если бы подобное предприятие было начато и мне поручено, то я бы стал умолять в. пр-во тайно уведомить меня о том несколько заблаговременно, так как для сего мне нужно будет подействовать издалека на некоторых лиц, кои не на столько уже явные сторонннки Венского двора и которых я в настоящее время избегаю, дабы не оправдать подозрений уже на мне лежащих и которые повредили бы выгодам государя, в случае, если он не имеет в мыслях предложить свои услуги к этому предполагаемому примирению. Самая последняя новость здесь, это то, что бывший вице-канцлер Шафиров, который так долго находился в немилости, получил позволение вернуться ко двору; это его зять Сергей Григорьевич Долгорукий, дядя любимца, выхлопотал ему. Говорят, что его, может быть, пошлют в Польшу; но я весьма опасаюсь того, что им воспользуются для огорчения честных людей.